Шёл голодный 1948 год! Хлеба не было, поэтому измождённые арабские дети вынуждены были, не щадя живота своего, макать в хумус нехилые ломти свежезажареной баранины. Арабы, те, кому не повезло, эвакуировались в соседние страны, где и по сей день, влачат своё нестерпимое существование среди братьев-единоверцев! Ежегодно 15 мая взирают алчущими глазами в сторону Эль-Кудса, истово молятся и от всей души, желают себе, равно, как и друг другу: «В следующем году — в оккупации!»
Время было тяжёлое, все молодые и сильные ушли в Аль-джихад Джейш Аль-Мукаддас — личную армию семьи Хусейни и встали, горбом к горбу, на её защиту. Лучшие из лучших возглавляли группировку, мирные из мирных, такие, как Абд эль-Кадир эль-Хусейн и Хасан Салама, сложившие свои молодые буйны головы в непримиримой борьбе за оккупацию Балестины. Тот год был страшен, но именно этот год ознаменовался великим открытием, ставшим краеугольным камнем доказательства существования балестинского народа уже многие сотни тысяч лет. Но тогда все они были ещё арабами. Тогда они ещё не знали, не ведали, кто они внатуре, ибо не придумали ещё. Ни они, ни кто другой для них.
Тяжкий детский труд в те времена, впрочем, как и сейчас, был основным источником пропитания арабско-бедуинского сектора и вот двенадцатилетний мальчик Махмуд ещё до рассвета собрал всех коз, коих только смог поймать и возглавив колонну, вывел её на выпас. Так всё начиналось.
Опираясь на пастушью палку, мальчик Махмуд поднялся вместе с козами на вершину джабеля и с высоты полёта Аль-Бурака, окинул взором распластавшуюся внизу арабскую билядь и «увидел, что это — хорошо»… Ляпота!
«Хорошо, но мало!» — шепнул чей-то голос с орапским губодрожащим прононсом в его голове. На миг ошалев от внутреннего шума и ненароком подумав, что сие есть глюки пастушьи или солнце палящее, отмахнулся, как санэпидемстанция от мухи.., но в память, запало.
Солнце в зените дарило полдень, желудок же юный вещал о том, что время обеда. Открыв свою холщёвую пастушью сумку и увидев, что, худо-бедно аллах послал на день насущный, глаза Ахмада наполнились слезами.., ибо вспомнил он, как мать, собирая его в горы, на пастбища, собирала сыну тормозок, жалобно, в сердцах приговаривая: «Прости сынок, сегодня снова лепёшек не будет, да падут проклятья на головы агрессоров-оккупантов, отнявших у страждущих самое повседневное и обыденное — хлеб и воду!»
Немилостивой судьбою, но руками любящей матери, послал аллах пищу, наполнив сумку пастушью опостылевшими продуктами — маслинами, кувшинчиком масла оливы экстра вирджин холодного отжима, хумусом с затаром, сезамовой пастой, финиками, гроздьями лучезарной лозы, гранатовым и ананасовым плодами, парой бандор-помидор и цельным бедром бараньим с огня… Но не хлебом, ибо не было его вовсе! И вода заканчивалась… С трудом запихав в себя сей горький полуденный кусок, Махмуд переепас всё стадо и притомившись прилёг в тени скалы прикорнуть.
И пригрезилось ему в кумаре, что ни в ЮНЕСКО сказать, ни в ООН написать… Виделись ему, похоже одетые, палестинцы из России, Украины, Польши, Америки, Англии, Франции, Германии, Аргентины, Греции, Индии, Персии, Эфиопии, со всего мира… Каких только палестинцев там не было, всех мастей и пигментов, речей и акцентов, укрывались они за воротами самодвижущихся повозок и реяло над ними бело-голубое знамя Пророка Дауда. Воды в истоках становилось всё меньше, ибо приходили они и пили, пили… А супротив них стояли неисчислимые толпы арабов, ненавистью были искажены лица их и страхом, который прятали они под клетками куфий. И кричали толпы: «Итбах эль-ягуд!!!» «Почему? Зачем?», — задумался мальчик. Ведь ягуд, старый рэб Гендальф Вайс Сафедский, обучил арабских детей грамоте и ни лиры не беря?!
А тем временем в небеси летали камни и бутылки, число которым тьма и не было над ними знамён Пророков никаких, лишь лохмотья, какие-то, сшитые из четырёх разноколеровых лоскутов — чёрного, белого, красного и зелёного. Что означали лохмотья сии Махмуд не знал, равно, как и не понимал как могут летать камни и бутылки, ведь нет у них крыльев…
И услышал он тут голос, неприятный, квакающий, смертным холодом отдающий и вещал голос сей: «Встань, отрок и ступай к яме выгребной, что неподалёку, под ней ход в пещеру, а там найдёшь то, что покроет народ, который примет имя — «балестинский», славой во имя Аллаха, ибо удел твой — по-праву руку от меня, Махмуд и поведём мы с тобой названных балестинцами дорогою трудною к Мадриду и Осло, а когда не станет меня, так место моё твоим станет! А когда и тебя не станет, так и тогда место твоё — подле меня! Народу «балестинскому» также место найдём, сухое и прохладное».
В смятении спросил Махмуд голос сей:
«Как же, станем палестинцами мы? Мы же арабы, мы же бедуины! А палестинцы-то — вот они и в Галилее, и в Шомроне, и в Иудее, и в Шароне! Вот и соседи наши, рэб Гендальф Вайс Сафедский, с семейством, все палестинцы они, род ведущие свой с незапамятных времён?! Не, на это я пайтить не могу!!!»
Потемнело всё кругом и гоблиновым гласом заики, проскакало:
«З-знакомый б-базар, где-то я т-такое уже с-лышал, в этот раз р-разозлил ты м-меня, Махмуд, по-настоящему! Г-гляди, как бы, ч-чего не вышло! Глядишь, сам к-козой станешь или камень летящий какой, в голову, случиться! Не з-зли меня, к-крысёныш, иди, к выгребной яме, по-хорошему! От греха п-подальше! Не к-кривляйся, давай уже, билядь т-требует! А сосед твой, как его там, не есть палестинец, а есть он и семя его собаки и нечестивые ягУдим!!!»
А отрок ему: «Да хто ты такой, вааще, глас невнятный?!»
И кудахтал глас: «Я есьм Наби Ясир, пацан, посему, встань и иди!!!»
Махмуд гласу: «Так, ведь, нету никакого Наби Ясира, читал я Коран! Нету там никакого ни Ясира, ни Наби и ни Факми!»
«Зато в Уставе буду!!! ООП-па-а!!!» — тявкнул глас и пропал!
Очнувшись, мальчик не сразу понял, явь то была или морок какой, то ли травка, что Саид-бедуин, принёс не впрок пошла, то ли беслхлебие сие, то ли от того… с козами, на полный желудок, переусердствовал! Оглянулся кругом. Ни тебе «балестинцев» с повозками, ни тебе арабов с лохмотьями и в небесах, ни камня, ни бутылки, только птицы щебечут да мухи облепившие недоеденную баранину жужжат.
Но убоявшись, что глас возвратится вещать, всё же встал и пошёл к яме выгребной на которую глас указывал. С часок в ней, по уши в хараме, поковырявшись, нашёл таки Махмуд щель меж валунами и расчистив её, протиснулся внутрь и — обомлел. Пещерка, вся, снизу и до верху, заполнена была папками, плотно, одна на другой, новенькие, все, как одна. А на папках тех — буквами аглицкими, золотом, тиснено слово странное — UNESCO, а под нею, вязью арабской — «Папки мёртвого мозга», редакция — Наби Ясир, ООП (1962)!
Взял Махмуд первую, что ближе к руке, сел на камень, открыл папку и медленно, водя загаженным козьим помётом пальцем, стал читать:
«Кумар, пришедший со Среднего моря, накрыл ненавидимый наместником Большого Сотоны в Палестине, сэром Понтом Платтом, город. Исчезли висячие мосты, соединяющие аль-Харам аль-Кудс аш-Шариф с Мукатой, опустились с неба джинны и залили крылатых кафирских богов над гипподромом, Дворец Царей Сотоны Малого, с бойницами, базары, отели, касбу, лужи… Пропал Эль-Кудс — великий балестинский город, как будто не существовал на свете. Всё пожрала тьма, напугавшая всех правоверных в Эль-Кудсе и его окрестностях. Странный смрад принесло с моря к концу дня, четырнадцатого дня весеннего месяца абрила. И увидев такое непотребство, возбесившись, повелел сэр Понт Платт Наби Иссе поставить крест на пасхальных каникулах…»
(Махмуд Аббас. Палестинская история. Новый фонд Израиля)